В зоне уже почти не осталось мест, где бы не побывали туристы. Они посещают и все окрестные села, и Припять, и ЧАЭС. Возле саркофага перед проходной устроена специальная смотровая площадка, где визитеры могут сфотографироваться на фоне следов одной из величайших техногенных катастроф. А в здании проходной оборудован зал с большим макетом «укрытия». Фотографии и пояснения экскурсовода, свободно владеющего несколькими языками, позволяют получить представление о процессах, происходящих внутри этого объекта. Туристов нет только в «рыжем лесу». Здесь люди заняты серьезной научной работой. Первый радиоактивный выброс с ЧАЭС пошел именно сюда — накрыл профилакторий атомщиков и сжег сосновые насаждения. Кое-где до сих пор стоят или лежат поваленные остовы тех деревьев, но в основном их спустя год после аварии спилили и закопали в траншеи, а поверх захоронений высадили молоденькие сосенки. Поскольку радиация сильнее всего влияет именно на активно делящиеся клетки, у этих сосен нет верхушек — они отмирают. Ветки тянутся в стороны, но и их кончики тоже гибнут. В результате сосны больше похожи на кусты, чем на деревья: низкие, с широкой кроной, с искривленными ветвями, отслаивающейся корой и рыжеющей хвоей.
Посреди этого леса стоит вагончик — полевая лаборатория; вокруг размещена различная аппаратура, автоматическая метеостанция. Повсюду деловито снуют люди в зеленых комбинезонах и резиновых сапогах, разрисованных черными маркерами. Это французские ученые. Тут же работают и представители отечественной науки (в отличие от зарубежных коллег, одеты они примерно так, как если б собрались, к примеру, потрудиться на огороде). На совместном экспериментальном полигоне Укр НИИСХР, Института геологических наук (ИГН) НАНУ и Парижского IRSN (ИРЗЯБ) исследуют почвенную влагу: определяют ее состав, измеряют температуру и скорость передвижения.
Гидрогеолог Натали Ван Мейер из парижского Института радиационной защиты и ядерной безопасности ведет здесь наблюдения уже три года. Говорит, что очень хотела сюда приехать и своим занятием не разочарована.
— Вы заранее знали, с чем придется здесь столкнуться?
— Не знала. И была просто потрясена контрастом, который увидела: с одной стороны, роскошная природа, а с другой — эта красота несет в себе серьезную опасность.
— Что вы сейчас делаете?
— Изучаем грунтовую воду. В ней содержится стронций. Где-то меньше, где-то больше, но есть. И это очень нехорошо.
Тем временем Валерий Кашпаров ходит по участку со счетчиком Гейгера, замеряет сосенки. Под одной из них вырос большой белый гриб. Поднесенный к нему счетчик аж заходится писком — 2600 мкР/ч.
— А если вон тот мухомор померить, — интересуюсь я, — сколько в нем будет?
— Мухоморы никто никогда не мерил, потому что их и так никто есть не станет. Впрочем...
Валерий Александрович подносит приборчик к красной в крапинку шляпке гриба:
— Смотри-ка, мухомор, оказывается, вдвое чище. Ну что ж, можешь считать, что это твое личное небольшое открытие.
