Станция Янов находится в двух километрах от Припяти и приблизительно на таком же расстоянии от «рыжего леса». Здесь еще сохранилось серое здание вокзала, приспособленное какой-то организацией под гараж, о чем говорят огромные свежевыкрашенные ворота и действующая автотехника вокруг. На путях стоят изъеденные ржавчиной тепловозы и вагоны. Под откосом валяются цистерны. А ближе к вокзалу — останки пассажирского дизеля ДР-1 (рижского). На фоне обилия металлолома выделяется синий, по-видимому, еще действующий тепловоз.

На ЧАЭС из Славутича (через белорусскую территорию) курсирует электричка, которая возит обслуживающий персонал, а на Янове — тишина. Поезда здесь ходят очень редко.

После восьми вечера из зоны не выпускают, а потому надо торопиться. У меня еще запланирована встреча с «легендой зоны отчуждения» — так здесь всерьез называют ленинградского ученого Эдварда Пазухина, замдиректора отдела ядерной и радиационной безопасности (ОЯРБ) Института проблем безопасности АЭС НАНУ.

Расположен ОЯРБ в здании бывшего чернобыльского ПТУ на улице Калинина. Здесь у Эдварда Михайловича кабинет, где он работает в течение месяца; затем столько же — у себя в Санкт-Петербурге. Ему 72 года, но возраст выдает разве что седина. По внешнему виду Пазухину никак не дашь больше пятидесяти, а по быстрым, уверенным движениям — и того меньше. И ведь этот человек всю жизнь посвятил очень опасной работе.

— Юность моя прошла на атомном комбинате «Маяк» в Челябинской области; там в 1957-м была очень серьезная авария (с выбросом радиоактивных элементов), в ликвидации которой мне тоже довелось участвовать. Затем работал на Новой Земле, где тогда испытывали так называемую Кузькину мать — самую большую водородную бомбу, мощность взрыва которой составила 57 мегатонн в тротиловом эквиваленте. А здесь я с 4 мая 1986-го. На четвертом энергоблоке за это время облазил все, что только можно, вплоть до подреакторных помещений. В некоторых местах излучение там достигает 600—700 Р/ч. Когда мы брали с собой туда фотоаппараты, то получали снимки, испещренные белыми точками, поскольку высокое гамма-излучение, проникая через корпус камеры, воздействует на пленку.

— Догадываюсь, что в таких местах вы бывали не ради собственного развлечения. Расскажите, чем вы там занимались?

— Отбирал пробы. Под реактором находилось несколько помещений, которые после аварии заполнились расплавом топлива (уран 2%-го обогащения по изотопу U-235) с конструкционным бетоном и металлом. Получившийся алюмосиликат по виду напоминает расплавленное стекло. Образовалось два вида керамики — черная (как антрацит) и коричневая (словно шоколад). Гладкая, блестящая — влюбиться можно, настолько красивейший материал... но, конечно, уровень излучения у него высокий. Ведь в этой массе содержится от 5 до 10% ядерного топлива.

Когда Чернобыль рванул, нас, сотрудников ленинградского Радиевого института, забрали из Семипалатинска, где мы на тот момент находились, и самолетом «Руслан» доставили на Антоновский аэродром под Гостомелем. Тогда очень остро стоял вопрос: где топливо и сколько его осталось? Вот мы и полезли под реактор его искать.

— Нашли?

— В 305-м подреакторном помещении до аварии находилась система управления реактором. Чуть повыше — парораспределительный коридор, который служил для аварийного сброса пара. Там же находилась регуляционная система реактора. Все это обвалилось, помещения слились в единое целое с шахтой реактора, и по ним растеклась керамика. Повсюду были разбросаны куски сборок тепловыделяющих элементов (ТВЭЛ), графитовых блоков. По последним подсчетам, мы «подарили» миру 4,5—5,0% топлива; 95,0—95,5% осталось на промплощадке.

В 205-м помещении внизу перекрещивались пятиметровые двутавровые балки, которые опирались на фундамент и образовывали потолок, а вверху стояла «Елена» (так называли уровень Е в реакторе); все это было окружено системой охлаждения. После аварии от названных конструкций и следа не осталось — как корова языком слизала. Когда в помещение просунули камеру на штативе — просто ужаснулись, увидев это.

В аварии на ЧАЭС все обвиняют персонал. Надо сказать, что и я разделял это мнение, пока не прочел книгу Анатолия Дятлова (на момент аварии — заместителя главного инженера ЧАЭС). Он указывает, что все не так просто. Думаю, весьма существенную роль сыграли и конструктивные недостатки реактора. Взрыв произошел, когда была нажата кнопка АЗ-5 (аварийная защита), которая должна полностью остановить работу реактора, потому что в активную зону одновременно вгоняются сразу все поглощающие стержни. И весь персонал знал: при нажатии этой кнопки стержни пойдут вниз и реакция прекратится. А на деле реактор качнулся в сторону увеличения мощности. Конструктивная особенность этих стержней заключалась в том, что из-за графитовых концевиков они сначала разгоняли реактор и лишь затем глушили. (Это как если б на автомашине перед срабатыванием тормоза газ врубался на полную мощность. Но это, подчеркиваю, лишь мое мнение.) Сразу после Чернобыльской аварии на всех РБМК (реактор большой мощности канальный) эти концевики были заменены.

Ошибка же персонала состояла в том, что эти стержни вытаскивали ниже предела, определенного регламентом. Я помню, какая дисциплина была на «Маяке»: там за подобные просчеты в те времена могли и к стенке поставить. И та авария, что произошла на комбинате 51 год назад, была следствием не «человеческого фактора», а отказа системы охлаждения.

— Сколько всего людей побывало под реактором на ЧАЭС?

— Не знаю, но в 1986-м там, у «слоновьей ноги», излучение составляло около 8000 Р/ч, а потому пускали туда только опытных специалистов, которые могли взять быстренько пробы и при этом постараться не «запачкаться».

— А что такое «слоновья нога»?

— Масса, образовавшаяся из смеси различных материалов с расплавленным топливом, которое перетекало с уровня на уровень, прожигая все на своем пути, стекла с потолка в помещении 217, застыв причудливой колонной. Внешне очень напоминает слоновью ногу. Зрелище просто изумительное. Первое время образовавшийся материал был необычайно прочным. Его даже бур не брал, когда мы пытались отколоть кусочек для пробы. Какие-то крошки удалось отстрелить с помощью автомата Калашникова. Но, как и во всяком незакаленном стекле, со временем образовались трещины, и сейчас эта масса по своей рыхлости больше напоминает манную кашу. Раньше, бывало, гуляешь там, любуешься, а сейчас глянуть-то не на что, да еще водой все затопило.

— Вы там еще и гуляете?!

— Нет, ну понятно, что не гуляю, это тяжелая работа. Но все же под саркофагом скрыт очень интересный и своеобразный мир, который не опишешь никакими словами. Это нужно увидеть. Кстати, именно строительство саркофага произвело на меня наибольшее впечатление. Он был возведен всего за шесть месяцев и служит до сих пор. Спасибо руководителю УС-605 (управление строительства) Виктору Усанову.

...После заката быстро стемнело, и на обратном пути придорожные селения окончательно спрятались в лесу. Лишь под Гостомелем, когда проезжали через село Здвижевку, Валерий Александрович попросил меня внимательней присмотреться к виду за окном:

— Замечаешь?..

— Честно говоря, нет. А что?

— Все дома — одинаковые. Тут живут те, кого отселили из зоны. А мы только что были у них в гостях — по старому адресу.